...Когда-нибудь я обязательно расскажу о своих сложных взаимоотношениях с танцем, но не сейчас, нет, как-нибудь потом, когда вы привыкните к моей неуравновешенной натуре...
А сейчас я вам представлю на критику повестьпричем горькую о моих взаимоотношениях с музыкой. Может быть она и не такая тяжелая, романтичная и красивая как с танцами, но какая-никакая история.
Началось все с безуспешных попыток обучить Настю рисованию, ну это действительно были ужасно глупые попытки втолкнуть в мою руку кисть, а тем более уж ждать от меня шедевра.
"Я вам не Пикасо, не получается у меня эта ваша бабочка, ну бабуль ты хоть ей скажи..."- восклицала я, дальше бабушка объясняла моей мамаше, что я не обязана заниматься тем что мне не нравится, а мне это действительно не нравилось, дальше маманя, наверно уставшая показывать как нужно рисовать бабочку или например солнышко, пошла к Наталье Филипповне говорить, что я бездарность, которая не хочет заниматься искусством, тогда Н.Ф. понимающим тоном произнесла роковую фразу: "Понимаю, понимаю, ни всем это нравится, вы ее лучше в музыкальное отделение отдайте, на фортепиано, детям это больше нравится".
Тут маму осенило, она вдруг вспомнила, что где-то у деда в чулане, стоит, давно уже брошенное и не надеющееся на дальнейшее использование, фортепиано, и она с энтузиазмом в голосе и блеском в глазах понеслась к учителю музыки.
Женщина лет 50 в черном роскошном платье ходила по кабинету, бросая фразы: "Ну...ну вы же учили...ну сколько раз я могу повторять, я же вам не попугай, но Леночка хоть ты скажи....не знаешь, это Чайковский! Чайковский, дорогие мои, позор не знать!" Дальше я увидела детишек, их было мало, человек 10 и все уставшие, измученные то ли Чайковским то ли этой женщиной, тогда я еще не понимала точно кем, но зато я поняла ничего хорошего не выйдет из этой затеи и потащила маму к выходу. Но было уже поздно, женщина в черном увидела маму и с радостной улыбкой подошламеня мучил вопрос чему она улыбается?! наверно думала что к ней пришла одаренная ученица, вот наивная женщина.
Вечером дед угрохал все силы на то чтобы вызволить пианино из чердака, а мама на то чтобы отмыть его. И я тут же. подняв красивую коричневую крышку и увидев красивые черно-белые клавиши начала долбить по ним, ужасно радуясь издававшимся звукам. Я уже забыла тех измученных Чайковским детей и ту улыбающуюся женщину в черном платье, я лишь радовалась этой огромной игрушенции, но оказалась радоваться было нечему.
Следующие два месяца я ходила к этой женщине, выучила ноты, проводила все вечера за пианино, психовала когда пальцы непослушно ударяли не те клавиши и даже могла сыграть собачий вальс. И в принципе все было хорошо, женщина в черном говорила что я очень даже способная девочка, может даже музыкальная, что я не раз опровергала.
И я даже в конце третьего месяца выступала на концерте. До сих пор помню: колени трясутся, ногти все изгрызаны и рядом мама успокаювающая меня и говорившая что все будет хорошо, что я большая молодец и сыграю прекрасно. Сыграла я и вправду неплохо.
И так я проучилась еще полмесяца...
Потом моя любимая женщина в черном заболела, тяжело заболела, мы с мамой ни раз ходили навещать ее, она очень радовалась и улыбалась мне, а мне безумно было жаль ее.
В музыкалку пришла другая, молодая учительница, с которой мы сразу друг друга не полюбили. Я за то что она заменила мою женщину в шикарном платье, а она за мою дерзость. Тогда я играла очень даже не плохо, даже на конкурс ездила. Но эта новоявленная учительница при каждой встрече с мамой говорила что я бездарность, что я только ее время трачу, а я без мамы говорила ей, что ей делать в школах нечего с ее змеиным характером, за что она меня выгоняла вон еще в начале занятия. Так потихоньку моя музыкальная карьера заканчивалась...
Конец наступил тогда, когда она отказалась брать меня на конкурс в Свердловск к которому я готовилась уже месяц, и я психанув пошла к маме, заявила что ухожу с этого дурдома и действительно перестала ходить на занятия.
Евгения Михайловна (женщина в черном) ужасно ругалась по поводу этой молодой учительницы и горевала что я ушла из музыкалки, говорила что я создана для музыки.
Но оказалось без музыки я жить могу и даже очень хорошо жить)
Фортепиано уволокли назад на чердак, нотные грамоты в баню, а все выученные мелодии в самый последний шкафчик памяти...
А сейчас я вам представлю на критику повесть
Началось все с безуспешных попыток обучить Настю рисованию, ну это действительно были ужасно глупые попытки втолкнуть в мою руку кисть, а тем более уж ждать от меня шедевра.
"Я вам не Пикасо, не получается у меня эта ваша бабочка, ну бабуль ты хоть ей скажи..."- восклицала я, дальше бабушка объясняла моей мамаше, что я не обязана заниматься тем что мне не нравится, а мне это действительно не нравилось, дальше маманя, наверно уставшая показывать как нужно рисовать бабочку или например солнышко, пошла к Наталье Филипповне говорить, что я бездарность, которая не хочет заниматься искусством, тогда Н.Ф. понимающим тоном произнесла роковую фразу: "Понимаю, понимаю, ни всем это нравится, вы ее лучше в музыкальное отделение отдайте, на фортепиано, детям это больше нравится".
Тут маму осенило, она вдруг вспомнила, что где-то у деда в чулане, стоит, давно уже брошенное и не надеющееся на дальнейшее использование, фортепиано, и она с энтузиазмом в голосе и блеском в глазах понеслась к учителю музыки.
Женщина лет 50 в черном роскошном платье ходила по кабинету, бросая фразы: "Ну...ну вы же учили...ну сколько раз я могу повторять, я же вам не попугай, но Леночка хоть ты скажи....не знаешь, это Чайковский! Чайковский, дорогие мои, позор не знать!" Дальше я увидела детишек, их было мало, человек 10 и все уставшие, измученные то ли Чайковским то ли этой женщиной, тогда я еще не понимала точно кем, но зато я поняла ничего хорошего не выйдет из этой затеи и потащила маму к выходу. Но было уже поздно, женщина в черном увидела маму и с радостной улыбкой подошла
Вечером дед угрохал все силы на то чтобы вызволить пианино из чердака, а мама на то чтобы отмыть его. И я тут же. подняв красивую коричневую крышку и увидев красивые черно-белые клавиши начала долбить по ним, ужасно радуясь издававшимся звукам. Я уже забыла тех измученных Чайковским детей и ту улыбающуюся женщину в черном платье, я лишь радовалась этой огромной игрушенции, но оказалась радоваться было нечему.
Следующие два месяца я ходила к этой женщине, выучила ноты, проводила все вечера за пианино, психовала когда пальцы непослушно ударяли не те клавиши и даже могла сыграть собачий вальс. И в принципе все было хорошо, женщина в черном говорила что я очень даже способная девочка, может даже музыкальная, что я не раз опровергала.
И я даже в конце третьего месяца выступала на концерте. До сих пор помню: колени трясутся, ногти все изгрызаны и рядом мама успокаювающая меня и говорившая что все будет хорошо, что я большая молодец и сыграю прекрасно. Сыграла я и вправду неплохо.
И так я проучилась еще полмесяца...
Потом моя любимая женщина в черном заболела, тяжело заболела, мы с мамой ни раз ходили навещать ее, она очень радовалась и улыбалась мне, а мне безумно было жаль ее.
В музыкалку пришла другая, молодая учительница, с которой мы сразу друг друга не полюбили. Я за то что она заменила мою женщину в шикарном платье, а она за мою дерзость. Тогда я играла очень даже не плохо, даже на конкурс ездила. Но эта новоявленная учительница при каждой встрече с мамой говорила что я бездарность, что я только ее время трачу, а я без мамы говорила ей, что ей делать в школах нечего с ее змеиным характером, за что она меня выгоняла вон еще в начале занятия. Так потихоньку моя музыкальная карьера заканчивалась...
Конец наступил тогда, когда она отказалась брать меня на конкурс в Свердловск к которому я готовилась уже месяц, и я психанув пошла к маме, заявила что ухожу с этого дурдома и действительно перестала ходить на занятия.
Евгения Михайловна (женщина в черном) ужасно ругалась по поводу этой молодой учительницы и горевала что я ушла из музыкалки, говорила что я создана для музыки.
Но оказалось без музыки я жить могу и даже очень хорошо жить)
Фортепиано уволокли назад на чердак, нотные грамоты в баню, а все выученные мелодии в самый последний шкафчик памяти...
